Стремление обновить художественный язык – мелодия без финального аккорда, роман без эпилога и холст, который на своём веку вряд ли почувствует прикосновение акрилового лака. Искусство постмодернизма провозгласило бесконечность цитирования: в мире, где всё сказано и создано, новизна вторична, но если бы авторы не верили в оригинальность своего замысла, то жизнь бесповоротно обесцветилась. Они дерзят интертекстуальности в лицо – сочиняют новый изм, наделяющий их творчество неповторимостью и социальной направленностью.
Именно так поступила Ева Аракчеева – российская художница, выпускница института им. В. И. Сурикова и школы современного искусства «Свободные мастерские», участница многих выставок современного искусства, которая произнесла алхимическое заклинание над реалистической живописью и с помощью интуиции переписала факты, чтобы помочь нам отыскать себя.
Эти поиски начались дождливым вторником в интерьерах галереи «Треугольник», спрятанной в краснокирпичных дворах Винзавода. 14 апреля здесь открылась экспозиция – «Инварианты света». Пока на отпускных пейзажах покачивали бёдрами пламя от свечи, серебрилось полнолуние и журчали морские волны, мы поговорили с Евой об изобретённом ею де-реализме – новом методе живописного познания, которого однозначно ждёт большое будущее на российской арт-сцене.
Чем сформулированная вами концепция де-реализма отличается от сюрреализма, если в обоих случаях художник деконструирует реальность, слушая голос подсознания?
Меня неоднократно сравнивали с сюрреалистами, и это было неизбежно, поскольку переписывание реальности, брак настоящего и подсознательного – фирменный приём их кисти. На рассвете своей карьеры я действительно увлекалась работами Рене Магритта и Джорджо де Кирико, в меньшей степени Сальвадора Дали, но затем отступила от художественной мысли своих вдохновителей и поставила совершенно иные задачи.
Я с детства увлекалась философией и постоянно спрашивала себя: познаваем ли мир и существует ли он вне нашего сознания? Сначала отвечала отрицательно, занимая позицию агностиков: к некоторым знаниям доступа просто нет. Становится страшно, верно? А что, если заменить страх перед неизвестностью любопытством? Тогда вселенная становится своего рода декорацией, где, как только мы отворачиваемся, предметы меняются местами. Вспоминается история с чашкой, которую мы поставили, скажем, на прикроватную тумбочку, затем отвлеклись на звонок в дверь, вернулись, а чашка испарилась. Побродили в недоумении по комнатам, вернулись в спальню – и по щучьему велению сбежавшая чашка материализовалась. В такие моменты я думала: вот так вселенная отпускает шутки и, возможно, намекает – за привычным таится большее.
Так появился термин де-реализм. Реализм занимает большую площадь слова, утверждая, что реальность существует и она независима от человеческого сознания. Приставка «де» подвергает сомнению её внешнюю подлинность, заявляя: чтобы найти суть, которой можно доверять на 100%, нужно разобрать целое на кусочки. Деконструируя, мы встречаемся с Сокрытым.
Главное отличие де-реализма от сюрреализма состоит в том, куда направлен фокус внимания художника, само направление поиска скрытого. Сюрреалисты были своего рода интровертами, считая, что тайны мира находятся в подсознании человека. Они пытались прорвать ограниченность при помощи прекогнитивных состояний, снов и других методов докопаться до психоаналитической сути. Сюрреалистов не интересовал внешний мир, найденные ими откровения претендовали на безусловность. Де-реализм, наоборот, заостряет внимание на прозорливой изменчивости. В своих работах я не обращаюсь к психоанализу и предоставляю возможность каждому человеку поступить с полученными осознаниями как хочется: раскрывать или замалчивать, доверять или сомневаться. То есть занимать совершенно разные позиции.
Когда вы начали писать предисловие к тому направлению, что сейчас выделяет ваше творчество?
Начну издалека. В 2018 году, сразу после окончания художественного института имени В. И. Сурикова, состоялась моя первая персональная выставка в галерее «А3». Она была посвящена иррациональностям, которые прятались в совершенно гармоничных на первый взгляд пейзажах. На моих полотнах тропический цветок психотрия распускался на вершине Монблана, кактусы зеленели в сугробах, а мандарин рос на ветке инжира. Все холсты пульсировали парадоксами: физические законы лукавили, закономерности опровергали свою случайность. Именно такие чудеса стали предисловием к де-реализму, появилась проблематика.
А как появился сам термин?
Многие критиковали меня, спрашивая, зачем опять тиражировать измы, которыми постмодерн и без того перенасыщен, но я понимала необходимость терминологии. Деконструкция – абсолютно постмодернистская практика. Здесь я не изобретаю новое, но отдаляюсь от главных примет – цитирования и насмешки. Постмодернизм бесконечно пережёвывает былой опыт, провозглашая бессмысленность надежд, в то время как я, наоборот, поощряю их поиски.
Де-реализм родился в 2020-м году, когда я создала серию довольно мрачных пейзажей. Как это часто бывает у художников, меня одолел творческий кризис. Размышляя о роли живописи в современной реальности, я решила заняться совершенно формалистской работой – писала монохромные пейзажи, колорит которых создавался наслоениями ярких красок методом сухой кисти. Эксперимент аддитивной живописи, когда накладываешь на один цвет ему комплементарный. На красный – зелёный, на получившуюся массу – противоположный по теплоте и так далее. В результате получается завораживающий серо-синий оттенок. Я назвала его «жемчуг», хотя зритель видит мрачное, темное пространство. Но мрачность была лишь колористической. В процессе создавалось довольно медитативное и уютное пространство. Зрители это почувствовали. Отрешились от реальности, чтобы открыть иное.
Как происходит «проращивание» работы от идеи до последнего мазка? Какая форма у первого образа?
Стратегическое планирование редко бывает моим союзником. В институтские времена нам нужно было обязательно согласовывать эскизы с преподавателями, и для меня это было действительно мучительно. Причем не из соображений бунтарства. Буквально наступал физический ступор, потому что для меня эскиз — безжизненная декорация. Я знаю, что буду многократно перекраивать картину, и здесь важно доверять холсту. Он будет диктовать сюжет. Конечно, у меня есть идеи по фигурам, объектам и даже их расположению, но в процессе творческого действа они будут свободно перемещаться, подчиняясь голосу-дирижеру. Даже если работа закончена, но через несколько недель, посмотрев на неё, я почувствую тревожность — значит, история ещё не дописана. Ошибки — для живописи большой плюс, в них рождается то самое чудо.
Кстати, из-за этого я часто записываю одни сюжеты другими и даже забываю, что было на холсте первыми слоями. Любопытно когда-нибудь просветить полотно рентгеном и узнать, что за призраки прошлого там прячутся. В целом на один холст уходит пара месяцев, но я скорее думаю больше, чем пишу. Как романист, которому не хочется ускорять процесс.
Искусство рождается из вопросов. Например, в аннотации к выставке «Цвет психотрии на Монблане» вы спросили: «Логичен ли мир вокруг меня?», а в серии работ «В поисках резонанса» размышляли, почему мы ограничены таким малым количеством измерений, когда их намного больше.
Мой вопрос следующий: насколько художнику важно ответить на вопросы после того, как полотно будет закончено, или же размышлений уже достаточно?
Искусство – сильный метод познания и себя, и мира, и архитектурой этого процесса становятся, как вы и сказали, правильно сформулированные вопросы. Сначала я задаю их себе, а потом приглашаю к беседе зрителя. Здесь не допускается эгоизм, иначе бы мои полотна, вместо того чтобы быть трамплином к высотам, где летает птица-ключник, становились лабиринтами. Всё-таки задача де-реализма – не усложнить поиск, а разобрать его на ряд простейших символов, которые каждому понятны. В теории они могут звучать сложносочинённо, но посетители моих выставок говорили об обратном.
Какие символы часто фигурируют в ваших работах?
Их несколько. Постараюсь кратко рассказать о каждом. Бесконечность и спираль говорят о взаимосвязи и цикличности, напоминая, что мы проживаем один и тот же опыт, но с расширениями, наполняя знакомое новыми откровениями. Динамическая линия, часто проявляющаяся в образах молнии или ветви, говорит об изменчивости мира. Он быстроног, и в его непредсказуемости таится столько яркого и прекрасного. Следующий элемент, который я обнаружила совсем недавно, – круг, фокус внимания, когда мы уверены в одном том, на что смотрим, но не уверены в остальном. Ризома символизирует единство множества, подобно ветвям деревьев, которые питаются от корней, или кровеносной системе. И конечно, сверкающий цветовой спектр. Например, белый луч солнца, ослепляющий прожектор или радужное гало – они поддерживают человека в хаосе и вселяют уверенность в сакральности жизни.
Что насчет зрителей? Должны ли они получить ответы на свои вопросы или хотя бы догадаться о тех, что задали вы?
В де-реализме размышление – первостепенно, ведь на все вопросы ответить просто невозможно, иначе бы не существовало столько философских течений и направлений в искусстве. Наука пытается докопаться до сути вещей, капает глубже и глубже, но терпит поражение, не находя в формулах и уравнениях человеческого. Я как художник создаю мир, который вроде бы существует на холсте, но в глазах и далее — в сознании — зрителя он перевоплощается. Созданные мною миры умножаются на бесконечность, точно так же, как и вопросы, возникающие в результате такого эстетического опыта.
У импрессионистов было кадрирование, у сюрреалистов — смена функции предмета… Какие живописные приёмы вы используете в де-реализме?
Первый — пребывать в растерянности. Звучит забавно, но я интуитивный художник и приступаю к написанию картины без планов по захвату холста. Полностью доверяя материалам и разрешая им выговориться. Единственное, что звучит в голове — желание передать загадочность жизни и поселить азарт к ее познанию в сознании зрителя, но не ради ответов, потому что в этом случае эстетический опыт вытесняется игровым. В искусстве, особенно в де-реализме, важно ощущение невыразимости. Озарения, как правило, случаются без слов.
Второй приём вдохновлен любимыми художниками: Караваджо, Тинторетто, Кандинским и Малевичем — работа с цветом и светом. На моей новой выставке «Инварианты света» солируют именно они. Насыщенные контрасты, прорывы одного цветового пространства другим, свечения — именно они говорят со зрителем о сложности той декорации, которую мы называем реальность.
И если уж речь идет о деконструкции, то неизбежен приема коллажа, с которым я тоже много работала в рамках последнего проекта для галереи «Треугольник».
У каждого художника появились лирические герои, которые становились его своеобразной подписью. У Магритта — люди с замотанными тканью головами или клерк в котелке, у Шагала — парящий скрипач. Список примеров можно растянуть на многочасовую лекцию, но главный вопрос такой: какие персонажи рассказывают о вашем творчестве?
Поскольку де-реализм — концепция новорождённая, измерения на моих холстах пока малонаселённые. Но есть два образа, которых уже можно короновать глашатаями. Это птица и ключ. С ними связаны две истории.
Для меня образ птицы — это образ ключника. Она держит в лапках белый ключ к замочку, который мы можем открыть, чтобы найти путь к себе и получить ответы на вопросы о реальности. Почему ключ именно у птицы? Они парят высоко над землёй и видят картину цельно, мир в его пёстром многообразии, в то время как человек, даже забравшись на хребты Гималаев и Каракорума, довольствуется только фрагментами. Мы не сможем открыть замок, пока не найдём хранителя ключа. Искусство может стать вашей картой.
Еще один символ — светящийся цветок. Его вдохновителем стал Шопенгауэр. В своей работе «Мир как воля и представление» он использует образ зерна, найденного в египетской гробнице. Только представьте — это семечко тысячелетиями покоилось в ладони мумии, но когда его посадили в землю, оно проросло, как будто церемония погребения случилась вчера. Недавно мне попалось на глаза срубленное дерево. Акт вандализма против природы, но присмотревшись, я увидела на пеньке маленький росток. Вот она — непрерывность жизни, круговорот перерождений, импульс творчества. Вы можете отрезать листик — и он даст корни. Этот образ непрерывной пульсации жизни выражается в свечениях цветов на моих работах. Такие цветы я называю фонариками.
Ваши картины — это головоломки, и если ценители готовы расшифровать метафоры, получая от процесса истинное наслаждение, то другие, назовём их суетологами, не захотят тратить время, гадая, что хотел сказать художник. Насколько важно для вас вовлечение публики?
Недавно мне на глаза попалось исследование, где рассказывалось, сколько времени люди тратят на созерцание искусства в музеях. Если человеку нравится произведение искусства – 18 секунд, если он ничего не почувствовал – от 8 до 12. Для художников данные цифры печальны, но это лишь примета времени. Мы привыкли к суперскоростям и разучились смаковать. Быстро пьём кофе, пропускаем паузы в голосовых сообщениях, но лично я не измеряю зрительскую вовлечённость временем. Даже пяти секунд изучения моей картины может быть достаточно, чтобы запустить бег мысли. Если диссонантность моих работ вызывает удивление – главный катализатор размышлений – я счастлива.
На Винзаводе в галерее «Треугольник», где сейчас поселились мои «Инварианты света», большая проходимость. Я часто приезжала на свои выставки и наблюдала за посетителями. Кто-то оставался наедине с полотном по несколько минут, размышляя о смыслах работ и придавая им мистицизм, который я даже не закладывала. Иногда люди обмениваются мнениями, даже спорят о том «что хотел сказать художник». Но я ничего не говорю прямо, только оставляю символы и намеки, чтобы вы разрешили себе замедлиться, провести время наедине с собой во время тишины созерцания.
За многими направлениями в искусстве XX-го века закрепился троп об эскапизме. Реальность пугала или наносила слишком много травм, пережить которые можно было только с помощью бегства в вымышленность. Грешит ли этим де-реализм или же путешествие в эту фантастику наоборот позволяет взглянуть на мир иначе, например, без розовых очков?
Мои картины не поощряют эскапизм, наоборот, приглашают посмотреть на мир смело и открыто, подумать о жизни. Когда человек разрешает себе замедлиться, о чём говорилось выше, он как раз и перестаёт убегать. Расслабляясь, снимает розовые очки. На самом деле мы всё время носим этот аксессуар. Впадаем в трудоголизм и культ продуктивности, когда, возможно, хотим вести аскетическую жизнь фермера, хотя даже там будут свои иллюзии и татуировки заблуждений.
Каким вы видите будущее де-реализма? Будет ли он процветать, например, в рекламных съёмках, просачиваться в ювелирное искусство и в целом активно заимствоваться представителями других творческих профессий?
По правде, до сегодняшнего дня я даже не задумывалась, что де-реализм шагнёт дальше холста. Конечно, в своей художественной биографии я пускалась в разные эксперименты, связанные с современными практиками – от перформансов и до видео-арта, но для моих задач они не совсем подходили. В отличие от моей интуитивной живописи дизайн - достаточно рациональная деятельность, поэтому, возможно, такой контраст мышления может сформировать великолепную команду, которая, вдохновляя друг друга, вдохновит и мир моды. Сейчас в своей мастерской я экспериментирую с объёмом и работаю над поиском скульптурного языка, где, может быть, насвистывает мелодию ещё один ключник.
